ПОХВАЛА ПОХМЕЛЬЮ

Я ничего не хочу объяснять, ничего не хочу доказывать, я только хочу избавиться от него, вынесенного, точнее самонадеянно вынесшего себя в заголовок. Моей рукой водит похмелье, в моей груди завелась не псевдоромантическая змея, а похмельная аритмия. Что это? Вы ещё спрашиваете – как вам не стыдно? В отличие от некоторых, я изучаю похмелье много лет, причём на себе, как врачи испытывают на себе новоизобретённую вакцину; но найдите мне врача, прививающего себе одну и ту же вакцину много лет и ежедневно!
Мой друг, закончивший художественную школу, рисовал зелёным стержнем в лекционной тетради убоище, из пасти которого торчат чьи-то ноги в джинсах. «Моё похмелье» – синим стержнем подписывал он. Но это скорее не убоище, а состояние. О, какое состояние!
В таком состоянии валится из рук и бьётся всё: кружки, тарелки, чайники и крышки от чайников. Ложки и вилки тоже бились бы, будь они фарфоровыми или стеклянными. Только сердце не бьётся – оно находится в состоянии похмельной аритмии.
Похмелья много, и оно везде: в углах, в глазах, в белье, как ночь у Бродского или у Джона Донна . Впрочем, какая разница? Похмелье стирает все грани, в том числе – и между упомянутыми авторами, сглаживает все острые углы, в том числе и тот, в котором стоит пустая, как похмельная башка, бутылка из-под спиртного напитка. Или бутылки из-под спиртных напитков. Или она всё же одна, просто двоится (троится) у тебя в глазах? Ты скажешь: при похмельной аритмии не может быть зрительного обмана, ибо она затрагивает только сердце. Неправда. При похмельной аритмии может быть всё.
Я люблю моё похмелье. Оно многолико, как индийское божество. Иногда оно представляется мне в образе моего бывшего друга и собутыльника Ильи Оленева, рогатого, в красной шотландской юбке; он наливает водку в стакан и нагло подмигивает мне, от чего мне становится тошно, как Макферсону перед казнью или Маршаку при переводе стихотворения Роберта Бёрнса про Макферсона. (Перед казнью, соответственно.) Иногда оно похоже на мою однокурсницу Лизу, прекрасную и печальную, в окружении своих детей, которых с каждой минутой становится всё больше и больше, что не может не вызвать у старой холостячки вроде меня эмоций, очень похожих на отрицательные. Иногда похмелье похоже на все вещи сразу, и я понимаю, что накрываюсь похмельем, кладу голову на похмелье, лежу на похмелье, рядом со мной лежит похмелье, и из открытого похмелья в эту комнату дует такое похмелье, что хоть святых выноси. И всё это резко и сразу или, что чаще, медленно и постепенно, расширяет картину мира.
Однажды в состоянии глубокого похмелья я написала стихи, с которыми потом поступила в Литературный институт. Это были не лучшие стихи в моей жизни, но вряд ли они намного хуже тех, за которые в сталинское время давали сталинскую премию, а их авторам, может быть, нужно было ночами сидеть у окна, глядеть на звёзды и швырять в урну скомканные листы бумаги. Мне же для созидания необходимо было исключительно похмелье (иначе разве я написала бы такую чушь?).
Моё похмелье порой настигает меня в самые неожиданные моменты. Бывает, утром я просыпаюсь и честно собираюсь пойти в институт или на работу, поскольку абсолютно не помню, что было вчера. На протяжении считанных долей секунды я ошибочно предполагаю, что вчера не пила и нахожусь у себя дома. По окончании вышеупомянутой секунды похмелье накатывает на меня, как волны Чёрного моря на слуг фараона, опутывает меня, как обязательства, сваливается мне на голову, как прошлогодний снег, и именно как прошлогодний снег оно в это время мне и нужно. Не в силах подняться или позвать на помощь, я начинаю с трудом соображать, ОРЗ или ОРВИ симулировать в ближайшей поликлинике, дабы получить справку. Потому что ни один врач в здравом уме не выпишет тебе справку с диагнозом «похмельная аритмия». Ведь похмелье не считается болезнью на территории этой страны, да и на территории любой другой страны вряд ли считается. И, пытаясь унять похмельную аритмию, я говорю своему сердцу: не бейся, сука, не бейся, - но оно не понимает. Один мой знакомый таким образом разговаривал с хуем, и тот его не понимал; я же разговариваю с предметом более возвышенным, т. е. расположенным несколько выше, нежели упомянутый хуй, и получаю – почему?! – аналогичный ответ. Оно молчит и бьётся, как рыба об лёд, как чашка, потому что чашки тоже не умеют разговаривать и умеют биться. Оно бьётся не на куски, а в плане поступательных движений, и лучше бы на куски чем аритмически. А ещё у меня болит голова, но об этом, по-моему, уже сказано всё, причём людьми гораздо более похмельными и не менее достойными.
Другой мой знакомый – он был еврей, - имел привычку опохмеляться водкой, водка была хасидская и палёная одновременно, и после неё ему мерещилась нечистая сила лёгкого поведения. Так мой знакомый праздновал Пурим.
Иногда с похмелья люди падают. На пол, в бездну, в никуда. Потому что разве разглядишь с похмелья, куда падаешь? Разглядишь? Ну, тогда это не настоящее похмелье. Как-то раз я шла по коридору умываться и поскользнулась на пролитом пиве. Не мной. Но падать и ломать нос пришлось мне, а было это девятого марта. Позже, лёжа под капельницей после пластической операции, я изо всех оставшихся сил проклинала похмелье, но оно вернулось. Похмелье не говорит: «I’ll be back», как Арнольд Шварценеггер в фильме «Терминатор», оно просто возвращается, и это одно из самых дурных его свойств.
Похмелье – это стихийное бедствие. «The love is strong», - пел Мик Джаггер. Я не знаю, как по-английски «похмелье»: в моём словаре этого слова нет. Я только знаю, что похмелье – это сила, которая сильнее любви, а что такое любовь, я тоже знаю.
И порой мне хочется в порыве этой самой любви (к человечеству, естественно) встать за проповедническую кафедру и сказать: дорогие мои. Закусывайте водку. Не разбавляйте и не запивайте её пивом. И, заклинаю вас, не ходите с похмелья никуда. И даже в никуда не ходите с похмелья.
Но встать за кафедру я не могу, и даже просто встать: слишком много похмелья окружило меня. Его больше, чем поляков, окруживших Ивана Сусанина, чем книг в Ленинской библиотеке, чем евреев в Нью-Йорке, а уж про звёзды в небе я не говорю. И я мысленно шепчу: я больше не буду курить, я брошу пить, стану спать только с собственной женой. Харе Рама. Харе Кришна. Кроме Харе Рамы и Харе Кришны есть похвала похмелью и похмелье похвалы. Дорогие мои, умоляю вас, закусывайте водку. И пиво. И всё остальное, что можно пить, а лучше, конечно, не пить ничего. Откуда берётся столько похмелья, спросите вы, и я отвечу вам словами БГ, «я отвечу загадочно: ах, если б я знал это сам»

Елена Георгиевская