Гламурная.Елена Съянова

Когда в больницу привезли на «скорой» эту пациентку, следом за нею, буквально вломились проблемы. Первая опередила само тело, которое оказалось некуда класть. Место в отделении было, но этой пациентке требовалось сразу два места, то есть две кровати пришлось сдвинуть, чтобы её разместить. В переполненной больнице два места на одну душу стало первой проблемой и первым нарушением, за которым загромыхала тяжелая ржавая цепь нарушений режима, больничных правил, этики, морали.

Пациентка имела при себе кучу денег и банковскую карточку, однако оказалась нетранспортабельной, то есть, везти её куда-нибудь в частную клинику, например, было опасно. Конечно, можно было увести, но в этой муниципальной больнице работали врачи, а не медики, работали по принципу – не навреди. Принцип, правда, должен был распространяться и на остальных пациентов, и тут возникла вторая проблема.

В первый же день, в часы посещения, медсестра, разносившая таблетки, увидела, что на толстой пациентке лежит молодой парень и прямо у всех на глазах делает свое дело. Две полуслепые старушки, соседки по палате привычно ни на что не реагировали, две другие уже выскочили из палаты вместе с пришедшими к ним родными; одна жалась к стенке и отворачивалась. Парня из палаты, конечно, выкинули, с пациенткой провели беседу, после которой, однако, всё пошло не так, как можно было ожидать.

Толстую пациентку перевели в двухместную палату, молодые качки продолжили свои посещения; несколько пациенток из любопытства заглядывавших в ту палату рассказывали всякие небылицы: будто бы на полу стоят цветы в трехлитровых банках, а толстая пациентка лежит накрытая покрывалом с блестками. Все возмущались, недоумевали, но никто не настрочил жалобы, потому что больничное сарафанное радио разнесло информацию: толстая пациентка перевела на счет больницы такую сумму, на которую стремительно заканчивается ремонт на третьем этаже и закуплены десять новых телевизоров.

А ещё всем было противно, и все жалели главного врача, ожидавшего неприятностей из-за этой пациентки, которую стали называть «гламурная». Её вдруг вспомнили. Лет двенадцать назад «гламурную» чуть ли не каждый день выставляли по разным телевизионным каналам, как образец раскованности и свободного полета вне условностей и запретов, в которых, как в тисках, трепыхается рядовой убогий человечишка. То ли дело она – большая, блестящая, роскошная, ежедневно вываливающая на экран свой центнер образцового гламура в обрамлении из парочки бодибилдинговых альфонсов. Потом «гламурная» исчезла. С экрана пару раз прозвучал призыв занять опустевшую нишу, но такого центнера больше не нашлось: в нишу напихалась было всякая мелочь, померцала и подохла.

На исходе второй недели пребывания «гламурной» в больнице визиты качков прекратились. Из палаты вынесли несколько пакетов мусора, две охапки вялых цветов, навоняли дезинфекцией. Все вроде бы вошло в привычную колею; только покрывало по-прежнему сверкало в дверную щель, если кто-то туда заглядывал: говорили, что «гламурная» вцепилась в него и не отдала.

С третьей недели стал приходить батюшка. Каждый день, в один и тот же час заходил в палату, плотно притворял дверь. Последний раз батюшка пришел с мужчиной. Просидели часа два. Всё уже знали: это сын. Больше ни сын, ни священник в больнице не появились.

В субботу вечером, когда молоденькая медсестра ставила капельницу, гламурная» бросила в неё скомканную купюрку: так она поступала, когда просила внимания к себе.
«Деточка.., плиз..,- услышала медсестра голос похожий на хриплый свист. «Гламурная» показывала пальцем на большой пакет у стены.

«Укольчик? – спросила медсестра.
«Нет, достань., помоги … платье… прошу…плиз…

Девочка, приезжая из Самары, это не доигравшее в Барби провинциальное дитя, с любопытством заглянула в пакет и медленно вытащила роскошное платье со стразами, сверкающее, огромное…, но тут же опомнилась и нахмурила бровки: «Нет, бабушка, это нельзя, не положено».

А утром другая медсестра зашла, чтобы сделать укол и остолбенела. В палате посреди хаоса сбитых простыней неподвижно возлежало большое тихое тело в платье со стразами, в бусах, браслетах, в парике и с синими маникюром, который нанесла смерть.

С того утра о «гламурной» больше не говорили. Злорадствовали, жалели – всё молча. А несколько пациенток были замечены причесавшимися и подкрасившими губы.

Елена Съянова.«СПАСИТЕ МОЮ ДЕВОЧКУ..!»

-кричал, рыдал, бился в истерике юный женский голос. Сотрудник, взявший трубку, сразу подумал, что дело плохо: младенца взяли в заложники. Из истерики матери он понял, что заперлась с ним в доме нянька и, что самое ужасное – мучает его там и периодически дает матери слушать в трубку его крики. Сотрудник тут же доложил начальнику, выдернув его с какого-то важного совещания. Подполковник две минуты поговорил с матерью, и у него остатки волос встали дыбом: как раз во время разговора звонила эта нянька, и он сам смог послушать в трубке жуткие крики пытаемого крохотного существа - что-то нечеловеческое, рвущее душу, переходящее в бессильно затихающее поскуливание.
Группа захвата окружила особняк. Ужас ситуации заключался в том, что нянька была в доме одна. Молодая мать – беременная – металась около машины, её муж был в отъезде, и с ним никак не удавалось связаться. Да и что родители могли бы сделать, если горничная, хорошо изучившая систему управления безопасностью особняка, находилась фактически в крепости, которую проще было взорвать, чем в неё проникнуть. Хозяин этого дома предусмотрел всё, вплоть до штурма своих владений.
Группа действовала по отработанной схеме: переговоры, психолог, учитывая экстраординарность ситуации - приезд знаменитости… Засевшая в крепости тетка отвечала, что ей ничего не нужно от своей гадины хозяйки, а хочет она только одного - чтобы гадина «почувствовала». Что означает это «почувствовала» - она объяснять отказалась. При этом периодически включала громкую связь с криками своей жертвы. Знаменитость, в конце концов, схватилась за сердце, хоть и была шестидесятилетним, крепким мужиком:
«Что вы хотите, что, что ? - кричала знаменитость в микрофон, – «Я вам всё дам, всё дам, что скажете, я вам клянусь… здоровьем своих детей - я сделаю всё, что вы скажете! Только прекратите это!
«Спасите мою девочку!» - молила беременная, заставляя мужчин стискивать зубы. Крики истязаемого крохотного существа мутили сознание, парализовали волю… «Конечно, спасем. Всё будет хорошо, - бормотал психолог побелевшим губами, - Как зовут вашу девочку? Ксюша? Какое хорошее имя.., вот увидите, Ксюша просто проголодалась, потому и кричит»
И точно в ответ опять раздались по громкой связи эти крики, непереносимые, нечеловеческие…
Если есть сейчас в мире крутые – в лучшем смысле слова - профессионалы, выученные на собственных ошибках, то это подобные подразделения. У них свои секреты, которые нам знать не положено. Где бы ни засел непрофессионал-террорист, «огонь на поражение» - это приговор. Командир отдал этот приказ, не отработав всей схемы, потому что был живым человеком.
Через минуту нянька лежала с пулей в голове. Но кошмар на этом не закончился. Потому что младенца нигде не было видно. И слышно его не стало: громко скулила только собачонка – той терьер. Холл был перемазан кровью; боец накрыл собачку подушкой, чтобы приглушить и послушать детский плач. Ничего. Тихо. Только слабый стон из-под подушки. Эти звуки … заставили бойца под бронежилетом покрыться липким потом кошмарного подозрения. Подцепив окровавленную собаку подушкой, он вынес её на улицу. Собачка тихо скулила. Девушка схватила её и прижала к лицу. В доме стояла мертвая тишина. «Это … К-ксюша?» - первым осознал психолог. «Да, Ксюша, а что?! – взвизгнула девушка, - А что вы хотели, чтобы эта тварь её затерзала до смерти!?
- Горничная убита, - произнес командир группы, глядя мимо девушки – сказал, словно самому себе.
.- Так ей и надо! Смотрите, что она сделала! Тварь! Тварь! – бесновалась, хрипела беременная. Психолог тоже смотрел мимо неё. И она сникла, обессилела. «Будете говорить с моим адвокатом», - была единственная фраза, которую от неё ещё услышали.
Адвокат примчался, от происшедшего впал в ступор, однако собрался и начал работать: «Как моя клиентка называла объект издевательств горничной? «Моя девочка?» Это принятый кинологический термин, обозначающий особь женского пола… Имеется запись разговора…»
-«Если собака девочка, то ваша клиентка сука,» - отвечал ему командир группы, борясь с навязчивой мыслью о той дуре тетке, что осталась с пулей в виске. Адвокат передернулся и нервно кивнул: «Да уж…»
Он отошел со знаменитостью покурить. Оба давно бросили, но сейчас усиленно затягивались. Они были примерно одного возраста; оба с ожирением, с одышкой.
- Господи, что же это делается.., бред, безумие.., у знаменитости дрожали руки, - Одна уродка-живодерка, другая уродка-идиотка.., что ли?! Что же это делается с людьми?!
- Помните, фильм был такой, назывался.., - начал было адвокат, и знаменитость, мгновенно догадалась:
- Да, помню.., назывался – «Этот безумный, безумный, безумный… безумный мир!»

Елена Съянова.За столом диктатора

… «Когда я слышу, слово «культура», мне хочется нажать на курок моего браунинга!».

… «У нас больше нет литературы … То, что сейчас пишут читать нельзя. Это шагистика. И скульптуры нет – одни торсы. Если музыка ещё жива, так это оттого, что в неё труднее вторгнуться с «гляйхшалтунг».
Если бы написавший девять романов и четыре тетради стихов Геббельс или почитатель Тициана Геринг знали, что первую цитату из скучной пьесы Йоста станут попеременно вкладывать им в уста, они бы возмутились и не поверили. Если я назову автора второго высказывания, не поверит читатель – Гитлер.
Сочинители романов, ценители живописи, ироничные критики … Они играли свои роли в узком кругу посвященных, где Геббельс мог, смущаясь, декламировать свои сонеты, а Гитлер, не менее смущаясь, позволить исполнить увертюру к опере «Лоэнгрин» собственного сочинения. В этот «круг» допускались и те, кто занимался искусством профессионально, и, как ни парадоксально это звучит, именно этот круг был для многих из них единственным относительно свободным пространством посреди мутных волн «гляйхшалтунг», затопивших немецкое искусство.

«Мутные воды гляйхшалтунг - доктрины о всеобщем подчинении национал-социалистической идеологии – это выражение принадлежат Альбрехту Хаусхоферу, сыну знаменитого геополитика и другу Рудольфа Гесса. Альбрехт долгое время исполнял роль эмиссара Гесса в контактах с Британией. Он был также драматургом и поэтом.
После июльского покушения на Гитлера Альбрехта арестовали по подозрению в «сочувствии к заговорщикам». Это «сочувствие» так и не смогли доказать. Все поручения, которые выполнял Альбрехт Хаусхофер, были санкционированы лично фюрером или его заместителем. Заговорщики сделали попытку использовать связи Альбрехта в Британии, возможно, они даже вели с ним какие-то беседы на этот счет, однако, если судить по протоколам допросов, то Хаусхофер младший на деле оказался чист перед Гитлером.

Эти допросы выглядят странно. Например:
Следователь зачитывает отрывок из найденного при обыске черновика письма Хаусхофера – вот такой текст:
«Колесо Истории катится неприметно для глаз, и нам кажется, что ещё ничего не потеряно и впереди долгий путь, как вдруг, подняв глаза, мы обнаруживаем, что заехали туда, куда не желали бы попасть и в страшном сне. И мы начинаем проклинать того, кто правил колесницей, лицемерно забывая, что вожжи ему вручили сами»…
- Объясните, говорит следователь, кого вы имели в виду под тем, кто «правил колесницей».

А что вы имеете в виду под «колесницей» в свою очередь спрашивает Альбрехт.

Немецкое государство! – резко бросает следователь.

А кто правит немецким государством?

Фюрер и партия! Вы ведь это имели в виду?

А разве фюрер и партия уже не правят?

Правят, но вы-то имели в виду, что не желали бы видеть это и в страшном сне!

Вы и эти стены – какой ещё сон может быть страшнее?! – отвечает Альбрехт.



Несколько таких вязких и по сути пустых допросов, и Хаусхофера, тем не менее, отправляют в страшную тюрьму Моабит, где он сидит по соседству с Эрнстом Тельманом.

В тюрьме Хаусхофер написал свои знаменитые «Маобитские сонеты». Исписанные листки удавалось некоторое время тайно передавать на волю, отцу. Кроме стихов, Альбрехт вел дневник, в котором иногда предавался воспоминаниям, Например, он описал сцену осени 1938 года – первую читку своей только что законченной пьесы о римском диктаторе по имени Сулла. Его слушателями были тогда Гитлер и Гесс. Обоим пьеса понравилась; Гесс предложил название долго не искать, а назвать просто «Сулла».

Имя самого страшного диктатора в истории человечества говорит само за себя», пояснил он.

Самым страшным в истории уж конечно буду я, весело возразил на это Гитлер.

И все трое смеялись.



В 1945 году, вместе с последним листком сонетов, чудом выпорхнула на волю и предсмертная записка Альбрехта:
«Если сейчас я со слезами в строчках поклянусь миру, что никогда не прислуживал при столе диктатора, это будет правдой. Я не прислуживал и не кормился от этого стола, но я садился за него, если меня звали. Моя беда в тех редких минутах, когда я чувствовал себя за ним счастливым. Моя вина в том, что я позволял себе забываться».

Альбрехта Хаусхофера расстреляли в апреле 45 ого.

Счет за счастье, полученное при столе диктатора, порядочный человек всегда оплачивает кровью.

Елена Съянова.Кукла.

Мимо этой женщины, стоящей недалеко от входа в метро, каждый день проходили люди. Возможно, проходили и вы, не имея ни малейшего повода остановиться, поскольку она всего лишь продавала куклу. Ростом с Барби, но со славянским личиком и детской фигуркой, с закрывающимися глазами, симпатичную, а к ней – кукольную одежку: платья, костюмы, шляпки. Всё сшитое своими руками: аккуратно, со вкусом. Но одежка эта была неяркой, без блесток, без модных аксессуаров; молодые матери современных девочек, скользнув взглядами, спешили мимо, и женщина стояла и стояла на своем месте, под солнцем, потом под дождем и снегом, опустив глаза и, видимо, потеряв надежду всё это продать.

Кому-то из нас в тот день повезло. Я искала подарок для дочки своей подруги и, озверев от поисков элементарного плюшевого мишки или зайца натурального окраса или хоть чего-нибудь экологически некитайского, так обрадовалась, увидев знакомый силуэт с коробкой! Фарфоровая куколка, её милая одежда, сшитая по моде семидесятых – детства, восьмидесятых – молодости матери именинницы - это было то, что надо! Я купила куклу, мы перекинулись парой фраз, улыбнулись друг другу, женщина только чуть задержала коробку в руках перед тем, как положить в мой пакет.

Дома, рассмотрев, всё как следует, я сначала подумала, что купила чудесный подарок. Кукольных вещей оказалось гораздо больше, чем на первый взгляд: трусики и футболки, бриджи и шорты, джинсы, юбки, байковая пижамка, две школьных формы, платья…, особенно платья – домашние, летние, нарядные, платье для выпускного бала, подвенечное… Немного странно было, конечно, примерять его на куклу-подростка. И вообще.., чем внимательней я рассматривала эту кукольную одежку, тем менее кукольной она мне казалась. На белой блузке, например, был приколот «октябрятский» значок, настоящий; на рукаве коричневого школьного платья – две красных нашивки; на черном школьном фартуке – комсомольский значок, поцарапанный, повидавший на своем веку. Отдельно были сложены и сколоты пионерский галстук, светлая газовая косынка, платок в горошек, панамка, две шапки - лыжная и с помпоном. И совсем отдельно – фата. Во всем этом наборе не доставало украшений – каких-нибудь бусиков, брошки. И обуви. Но на задней стенке коробки всё это оказалось в нарисованном виде: украшения, домашние тапочки, чешки и кеды, коньки и лыжи, и конечно, туфли – несколько пар, причем было строго указано, к какому платью – какие. Не было только белых, к подвенечному. Без белых туфель невесту не оденешь. И у меня мелькнула мысль – а может быть, так и задумано, что невесту не нужно одевать?! Ещё я тогда подумала: а что же нужно? Эта пожилая женщина так долго и упорно стремившаяся продать – в принципе за гроши - любовно сделанные, тщательно и как будто говоряще подобранные вещи - чего она хотела? Чего ждала? На что надеялась?

Я поискала среди вещичек какую-нибудь деталь, которая могла бы дать ясный и простой ответ. Нашлись какие-то мелочи: подвернутые до локтей рукава у пижамы, скрученный в трубочку носовой платок в кармане домашнего халата… Но о чем они?

Я разложила одежку так, как мне показалось правильным, а потом, стараясь быть очень аккуратной, долго одевала фарфоровую девочку во все её пижамки, халатики, лыжные шапочки, нарядные платья … Что же получалось? А получалось - ровное, как роман Вальтера Скотта, детство, скомканное отрочество, ослепительные клочья юности, которые невозможно сложить – всё, как у всех нас. Но только мы потом шагнули дальше – в дурную, счастливую молодость, перемахнули зрелость и занесли ногу над старостью, а она - та - почему-то нет. Почему? Болезнь? Несчастный случай, с телом или с душой? … Да сколько угодно историй выдаст воображение, только дай ему волю! Но не нужно. Не воображение, а память и опыт подсказали мне странную на первый взгляд аналогию - Сикстинская мадонна. Я смотрела на неё дважды: в детстве с разочарованием от простоты сюжета, тускловатых, повторяющихся тонов. Позже – со слезами от бессилия и вины перед этою девочкой, доверчиво несущей миру свое дитя.

И глядя на фарфоровую куклу и её вещички, я подумала, что не нужно ничего расшифровывать в этом своеобразном послании о чужой погибшей жизни. Вообще, ничего не нужно, кроме того, чего хотела мать – просто подарить куклу и её маленький мир живой, веселой и счастливой девчонке.

Юные или старые – все матери делают это – отдают своё Самое чужому, беспощадному, но бессмертному миру, чтобы и оно присоединилось к бессмертию.