Прочел здесь...

Когда я работал в гинекологии у меня было две палаты: №5 и №6. Поскольку номерация идет от операционной, а не от ординаторской, нетрудно догадаться, что направляясь к своим девочкам мне приходилось проходить мимо платы №7. Там содержались барышни, принявшие решение прервать беременность искусственным путем, или уже предпринявшие этот банальную процедурку. С другой стороны, следует заметить, что в палате №6 лежали женщины с привычным невынашиванием - 2 и более выкидышей в анамнезе.

Таким образом, стеной толщиной в полкирпича разделялись два мира: мир мечты, надежды, боли, где каждая готова была отдать ВСЕ ради счастья засыпать с маленькой пяточкой в ладони, и мир нетерпеливого ожидания: кроссвордов, семечек, анекдотов - всего, что поможет весело скоротать время и поскорее вернуться из этого досадного проишествия (путешествия?) к привычным дискотечно-салонным или кухне-стиральным (неважно) будням.

Вот такую геополитическую шутку сыграл бестолковый архитектор, которому подыграл заведующий, ни разу не толковей. Я всегда замирал где-то на нулевой точке системы моих координат. Это тот редкий случай, когда глаза могут видеть две разные картинки одновременно.

Я не идеализирую одних и не проклинаю других: в конце концов, те из шестой часто бывали повзрослевшими постояльцами "семерки", а бывшие жители палаты №6 без зазрения совести, получив, что хотели, снимали на ночь комнатку №7. Хотя, конечно, второе случалось гораздо реже. Просто мое сердце полностью принадлежит лишь, тем, кто левее оси ординат, а для тех, что справа, я не могу выпросить и щепотки сочувствия.

Вчера Инка смотрела девочку. Хорошая девочка. Без жизненных сложностей. Долго спрашивала: а какие ручки, а какие ножки, глазки. Несси рада стараться: "смокче пальчик, заковтує водичку, мружить очки". Ага, говорит девочка, удивительно! А кстати, где у вас тут аборты делают? Доктор Ошовская пытается поговорить, но девочка имеет исключительно отличное мнение. Доктор Ошовская поворачивается к монитору, за чем-то проводит тылом ладони по уголку правого глаза и подымает руку: "Прощай, малыш". Девочка, снова удивленно, спрашивает: "Чего?". "Пошла вон отсюда" - говорит доктор. Вот такая непрофессиональная, нетолерантная доктор. Люблю ее очень.

И мне вспомнились последние дни работы в гинекологии. Сижу в своей коморке, пью кофей, пишу дневники. Апрель. Велыкдень. Хорошо. Заходит завконсультацией (вся такая "муси-пуси" ангелица) и говорит:
- Вот, какие наблагодарные есть люди. Нельзя добро делать никому. Я тут одной малолетке помогла. Там температура поднялась, укололи диклофенак - прошло все, а она ходит уже жалуется. А просилась-то, просилась. Пошла, дура, на встречу, почистила. Хотела, чтоб девочка домой на праздники "чистенькая поехала"(остается довольна своим каламбуром и улыбается).
- Чистят - выгребную яму. Пойдите вымойте рот с мылом, а лучше выскоблите кюреткой. И вообще, подите вон.
Наверное, хамство - это у нас семейное.

Мать - единственное на земле божество, не знающее атеистов. - Э. Легуве

Три жизни Ромена Гари

Роман боготворил мать. Он считал себя обязанным сделать все, чтобы осуществить ее мечты. Он окончил Сорбонну. Получил два диплома: юриста и филолога, специалиста по славянским языкам и литературе. Перед самой Второй мировой рассказы Романа Касева печатали уже не только во Франции. Мать гордилась этим, но еще больше она гордилась тем, что вырастила сына, который добровольцем пошел воевать – за Францию. Летал на самолетах штурманом. В 1943 году в небе над Германией чуть не погиб – самолет попал под обстрел. Пилота Ланже ослепило, Гари был тяжело ранен, но сумел «довести» ослепшего пилота до аэродрома. За это капитана Касева наградили орденом Почетного легиона. Все, как мечтала его мать.
Только Нина Овсинская об этом не узнала. Последний раз она виделась с сыном в 1940 году, навещала его в летной части. Она уже знала, что безнадежно больна, но сыну ничего не сказала. Она написала около шестисот писем без дат и поручила своей русской подруге отсылать их Роману на фронт. Всю войну Роман Касев получал письма от матери. Сто восемьдесят шесть ее писем остались не отосланными. Вернувшись в 1945-м домой, Роман прочел их за одну ночь.